Обвинение Израиля в совершении «геноцида» в секторе Газа стало обычным явлением на публичных протестах, в социальных сетях, в студенческом движении и в международных судебных документах. Однако чем чаще используется этот термин, тем дальше он отдаляется от своего истинного значения.
Геноцид — это не просто синоним разрушительной войны при подавляющем превосходстве сил, с большим числом жертв среди гражданского населения. Это специфическое юридическое и историческое понятие, введенное в оборот после Холокоста для описания преднамеренного уничтожения национальной, этнической, расовой или религиозной группы как таковой.
Именно наличие конкретного умысла является ключевым отличием. Согласно Конвенции о геноциде, для признания тех или иных действий геноцидом необходимо доказать, что государство стремится уничтожить саму защищаемую группу, а не просто нанести военное поражение врагу или достичь стратегических целей, несмотря на неизбежные страдания гражданского населения.
Это различие имеет принципиальное значение, поскольку войны всегда приводили к катастрофическому числу жертв среди гражданского населения. В ходе бомбардировок союзников во время Второй мировой войны погибло огромное число гражданских лиц в Германии и Японии. Некоторые операции до сих пор вызывают моральные споры. Однако ни Рафаэль Лемкин, который ввел термин «геноцид», ни разработчики Конвенции о геноциде не рассматривали эти действия как геноцид.
То, что отличало геноцид даже от жестоких военных действий, — это цель. Геноцид убивает людей из-за того, кем они являются.
Именно поэтому международные суды установили чрезвычайно строгий правовой стандарт для доказательства геноцидного намерения. В делах «Босния против Сербии» и «Хорватия против Сербии» Международный Суд постановил, что геноцидное намерение должно быть «единственным разумным выводом», который можно сделать из доказательств. Если военные действия можно правдоподобно объяснить обычными военными целями, правовой порог для геноцида не достигается.
Применение этого стандарта к Газе создает непреодолимую проблему для тех, кто обвиняет Израиль в геноциде. Намерение совершить геноцид не является разумным выводом из поведения Израиля, тем более единственным разумным.
Израиль последовательно формулировал ясные военные цели: уничтожение военной инфраструктуры ХАМАСа, ликвидация систем туннелей, предотвращение будущих атак и освобождения заложников, захваченных 7 октября. Можно критиковать израильскую тактику, оспаривать соразмерность отдельных ударов или осуждать отдельные аспекты израильской политики. Но до тех пор, пока поведение Израиля можно обоснованно понимать как преследование военных целей против ХАМАСа, геноцид не может быть «единственным разумным выводом».
Структура конфликта также принципиально отличается от признанных случаев геноцида.
В ходе Холокоста и событий в Руанде действовали организованные системы, призванные выявлять, изолировать и уничтожать гражданское население по признаку его групповой принадлежности. Жертвы отделялись от комбатантов и становились мишенью именно потому, что принадлежали к преследуемой группе.
Война в Газе представляет собой иную реальность: городские боевые действия против вооруженной группировки, укрепившейся в районах проживания гражданского населения. ХАМАС хранит оружие в жилых кварталах, размещает командные центры под объектами гражданской инфраструктуры и ведет боевые действия из густонаселенных зон. Эти факты не снимают с Израиля обязательств по международному гуманитарному праву, но дают военное объяснение вызванному этим разрушению.
Критики часто ссылаются на цифры потерь как на доказательство намерения совершить геноцид. Однако одни только цифры потерь не являются доказательством геноцида. Даже оценки, которые в целом считаются достоверными, остаются неопределенными и зачастую не проводят четкого различия между гражданскими лицами и комбатантами. Более того, законы войны проводят различие между намеренным нанесением ударов по гражданским лицам и причинением жертв гражданскому населению при атаке военных целей.
Действительно, если бы одни только жертвы среди гражданского населения были достаточным доказательством геноцида, то под это определение подпали бы многие крупные военные кампании новейшей истории, включая освобождение Европы союзниками и кампанию против ИГИЛа в Мосуле.
Это обвинение также игнорирует доказательства, не согласующиеся с намерением уничтожения. Израиль обладает подавляющим военным превосходством. Если бы целью действительно было уничтожение палестинцев как группы, масштабы смертности могли бы быть гораздо больше в течение нескольких недель. Вместо этого Израиль применяет меры, связанные с попытками, пусть и несовершенными, смягчить ущерб гражданскому населению, включая предупреждения об эвакуации, оповещения по SMS, гуманитарные коридоры, временные перерывы и процедуры «стукания по крыше» перед ударами.
Эти меры не оправдывают автоматически каждое военное действие. Однако они делают обвинения в том, что Израиль ведет кампанию по истреблению палестинцев как группы, невозможными для обоснования с точки зрения любого серьезного понимания законодательства о геноциде.
Еще один важный аспект нынешней риторики — исторический. Обвинения в том, что Израиль совершает геноцид, не возникли внезапно после 7 октября. Различные варианты этого утверждения активно продвигались в советской антисионистской пропаганде после Шестидневной войны 1967 года. Советская пропаганда стремилась представить сионизм как форму расизма, колониализма и фашизма, не просто для того, чтобы критиковать израильскую политику, но и для того, чтобы делегитимизировать сам Израиль.
Эта парадигма вновь ярко проявилась на конференции по борьбе с расизмом в Дурбане в 2001 году, где активисты НПО назвали Израиль государством апартеида, виновным в «актах геноцида». С тех пор обвинения в геноциде неоднократно сопровождали израильские военные операции, в том числе задолго до нынешней войны в Газе.
История помогает объяснить, почему обвинения появились так быстро после 7 октября, зачастую до того, как были опубликованы достоверные данные о жертвах или можно было осмысленно оценить военные действия. Во многих случаях вывод предшествовал доказательствам.
Опасность расширения определения геноцида не носит чисто семантический характер. Если геноцид станет универсальным термином для любой войны, приносящей тяжелые страдания гражданскому населению, это понятие утратит ту особую моральную и юридическую силу, которая придавала ему смысл.
Некоторые правозащитники открыто предлагают ослабить традиционное требование наличия конкретного умысла. Но переопределение геноцида таким образом превратило бы это понятие из преступления по умыслу в преступление по результату, где сами страдания гражданского населения становятся доказательством геноцидного умысла.
Такой подход не ограничился бы Израилем. Любая либеральная демократия, ведущая борьбу с укоренившейся вооруженной группировкой в городской среде, могла бы столкнуться с обвинениями в геноциде всякий раз, когда число жертв среди гражданского населения возрастает. Этот термин стал бы не столько точной правовой категорией, сколько политическим оружием.
Рафаэль Лемкин ввел в оборот это понятие, чтобы обозначить самое крайнее преступление человечества: умышленное уничтожение целого народа. Если этот термин будет расширен так, чтобы охватывать каждый жестокий городской конфликт, он в конечном итоге утратит то значение, которое изначально делало его таким мощным.
Times of Israel, перевод Ильи Амигуда
